Знаете, как из человека уходит душа?
О гибели дома и мира: свидетельство Ирины из Херсона.
Знаете, как из человека уходит душа? Когда он умирает – это происходит мгновенно: на твоих глазах человек просто перестает дышать. Когда человек тяжело и долго болеет – ты видишь это в его походке, в синяках от капельниц, в мешках под глазами… он болеет и уходит… мы всё это видим каждый день.
А знаете, как уходит душа из здорового живого человека? 24 февраля 2022 года я позвонила маме в 4.45 утра. Мужу уже доложили, что началась война, и мы собирали вещи, но обзванивали всех. Мама уже не спала. Она ещё ничего не читала и не слышала, но уже чувствовала...
Её дом находился на левом берегу, возле Антоновского моста. Она сама его строила. После развода с отцом 10 лет назад она купила маленький участочек земли и строила свой дом. Сложно и долго. При этом ещё и оплачивала мою учёбу в университете. Заехала в него только с оштукатуренными стенами. Во дворе песок. Кухни не было. Но потихоньку своими силами собирала себя после развода и искала в этой жизни смысл заново. Когда лейкемией заболела моя дочка, и мы всем миром собирали деньги на трансплантацию, то было не до стройки. Только спустя 2 года снова можно было вернуться к каким-то работам и снова по крупице собирать свою жизнь во что-то хорошее и светлое. Встретила хорошего человека, строила дом, в котором радостно смеялись внуки и проходили праздники. Она жила, старалась, делала своё уютное гнёздышко...
А потом началась война… 24 февраля они с мужем собрали некоторые вещи и перебрались на правый берег в его квартиру. Все понимали, что Антоновский мост – один из всего двух переходов через Днепр, по которому оккупанты будут идти в направлении Одессы из оккупированного Крыма. До моста от КПП Каланчак всего около 90 км — значит, русские будут скоро. Никто не понимал скорости продвижения, но все, кто-то почти интуитивно, понимали, что на левом берегу Днепра ВСУ не могут оставаться, так как попадут в окружение и должны будут отступать. Так и вышло. Мама с мужем выехали в то же утро. Кота сфинкса забрали с собой. Взяли еды на несколько дней. Всё равно скоро вернутся - не может же это всё быть надолго. В той квартире некоторое время никто не жил, необходимых вещей не было. Приспосабливались, как могли.
Прошла неделя. Российские войска уже оккупировали Херсон. Нужно было ехать домой, чтобы хоть что-то взять. Там, вроде, уже не стреляли. До моста доехали на машине, но перевозить не рискнули: а вдруг наши будут бомбить мост? Так хоть на лодке переберёшься, а машину никак не перевезёшь, только через оккупированную территорию на Каховку. Но там везде русские, рисковать было опасно. Шли по мосту 1,5 км, холодно ещё было. На мосту валялись куски мяса в российской форме и половина тела без ног. Мама говорила, что ничего не почувствовала, только отвращение. «Никогда, — говорит, — не думала, что можно так презирать человека. Первая мысль: а почему ты тут лежишь? На моём мосту, по которому я ездила каждый день несколько раз. А тебя тут никогда не было, но ты посмел прийти в чужой дом и поплатился за это высокомерие своей жизнью.»
Просто прошли мимо… подошли к концу моста… стоят оккупанты… устроили импровизированный КПП… с автоматами… один пулемёт из заграждения, направленный прямо на родителей… просят документы, смотрят, спрашивают куда… Мама говорит: «Домой». Пропускают… без лишних слов… просто разошлись…
Дома было холодно: не было света с первого же дня, когда шли бои за мост. В холодильнике всё испортилось, но вещи были не тронуты. Забрали одежду — всё, что могли пронести на себе почти три километра. Опять прошли мимо тела. Так никто его и не забирал из кпп-шников в конце моста: «своих не бросают».
В очередях за тем, что осталось на полках магазинов, прошло ещё 2 недели. За это время пришло осознание, что оккупация глубокая. Уже даже в соседнюю квартиру приходили фсбшники: искали у соседки внука-атошника. Выломали её двери, но никого не нашли.
Начиналось тепло. Нужны были другие вещи. Уже из тг-каналов знали, что через мост машины ездят. Решили ехать. На всякий случай взяли старые кнопочные телефоны, чтоб не вызывать подозрения. Уже все знали, что на блокпостах забирают людей с проукраинскими взглядами. Приехали. КПП уже сделали капитальным: блоки, ЗИЛы, доты с пулемётами. Освоились, проверили документы, посмотрели на телефоны, пропустили. Заехали во двор. Входная дверь уже оказалась открыта. На полу следы от сапог, на кухне бутылки от спиртного: всё, что в доме нашли. На кровати следы «присутствия», рядом валялся презерватив. Уже притащили какую-то шалаву. Украли мамины любимые духи. И вот тогда первый раз я увидела в маминых глазах эту боль: не от того, что духи или алкоголь жалко. От осознания того, что вот так просто в твой дом могут прийти и опорочить всё, что ты так любил и созидал годами с нуля. Она бодрилась: «Ничего, наши придут — мы всё вымоем, духи новые купим, а постельное сожжём. А у той суки мои духи пусть будут лучшим, что было в её никчёмной жизни».
Прошёл ещё месяц. В оккупации становилось всё хуже: украинской еды в магазинах не осталось. Русское дерьмо никто и в руки брать не собирался: ни гуманитарку, ни тем более покупать. Понимали, что нужно уезжать. Решили ещё раз съездить и забрать вещи. Приехали. Снова следы чужой жизни, но, видно, не жилось им: так и не разобрались, где воду набирать, а отопление без электричества не знали как включить. Короче, неудобно им было, не задержались — рядом куча других домов, туда, небось, и пошли. Только шубу забрали мамину. Мутон, розовенький, тёплый. Снова эта боль в глазах, снова эти маньяки вырвали ещё кусочек маминой души. Вечером она рассказала, как посмотрела на дом — говорит, словно в последний раз, будто попрощалась. Но тут же отогнала от себя эту мысль: «Скоро же вернусь»
Выехали. Побыли в Киеве три недели. Потом мама приехала ко мне, а муж остался со своим сыном в Украине. Пока решили так — это же на время. Только до победы наших.
Кот. Проехал всю дорогу. Молодец такой, очень любознательный. Сфинксы — они вообще как люди. У них глаза такие умные, человеческие. Лексус его звали. Ехали пять дней, ночевали у друзей, но он молодец, он всё вынес очень стойко. Только тихий был слишком и как-то грустно мяукал. Прямо плакал.
На второй день после приезда решили отвезти его к ветеринару. Оказалось — опухоль, и в лёгких уже набралась жидкость. Ветеринар сказал, что это абсолютно неоперабельно: либо ждать, пока умрёт сам в муках, либо усыпить на месте. Я даже передать вам не могу эту боль, я просто не понимала, как мама это выдерживает.
Он должен был жить. Но еда в оккупации была не той, что нужна, а просто какая была. И потом этот выезд… Мама рассказала, что когда проезжали мимо русских, те начали из чего-то палить в сторону подконтрольной Украине территории. Кот испугался, очень испугался. Сфинксам нельзя так пугаться. Ему было всего четыре года, он бы ещё жил и жил. Для мамы он был как ребёнок. Не могу передать эту боль в её глазах. Он был самым главным, что напоминало о доме в чужой стране. Мама говорит, что он её ангел-хранитель: довёз её к нам и умер. Как будто его задачей было просто вывести её с войны.
Начали отходить все вместе. Спустя пару месяцев позвонил сосед по дому — он иногда позванивал. Вот и на этот раз говорит: «Хозяева в вашем доме новые: машину во двор ставят, бельё сушат — и мужское, и женское». Целый майор, хвастался, что связист. Убогие… убогие, ничтожные мрази. То, что мама им желала, я не буду передавать, но судьба их точно не завидна. Столько боли, сколько она им вернула, останется на всём их роду.
Пришла осень. 11 ноября 2022 года ВСУ освободили Херсон. Счастью не было предела. И наша квартира была свободна. Помню мои слёзы, когда муж звонил по видеосвязи из нашей квартиры. Все были рады, и мама была рада за нас, но я видела, как ей грустно — её дом всё ещё в оккупации. Вот он. Уже совсем рядом, прямо за мостом, всего-то два километра. Но эти два километра — это пропасть между двумя мирами: свободной Украиной и Мордором.
Наконец-то, дней через двадцать после деоккупации Херсона, позвонил сосед. Он был одним из трёх людей, которые всё ещё оставались там, в этом прибрежном посёлке. Рассказал, что русских там нет — слишком близко к Днепру, но и жить там почти невозможно, скоро будет тоже как-то выбираться. Дом, говорил, стоит, но за это время было несколько ротаций, и все забирали что могли. Последние вывезли и кровать, и кухню; бойлеры поскручивали, душевую кабинку, в ванной посбивали со стен плитку. Понравилась им, наверное. Вывозили ЗИЛом, грузили человек пять весь вечер. Ублюдки.
Прошёл уже год с 24 февраля. Оккупанты с каждым днём всё сильнее обстреливали Херсон. На наших каналах и в каналах z-ников я всё время искала видео с разных дронов, чтобы посмотреть, как там дом. В этом месте тоже периодически были обстрелы, но дом стоял. Каждый раз мы радовались и молились: хоть бы достоял. Ничего, что разокрали, мрази, — мы всё починим. Как только разминируют — сразу домой! Только бы левый берег освободили. Только бы устоял.
А потом случилось утро 6 июня 2023 года. Оккупанты подорвали Каховскую ГЭС, чтобы замедлить наступление ВСУ. Нашему ужасу не было предела. Мы понимали, что наш дом обязательно окажется в зоне подтопления, так как левый берег значительно ниже правого. Мы думали — подтопление… Не буду рассказывать про весь ужас прорыва ГЭС, но через три дня на видео с дронов мы увидели мамин дом.
Два этажа были под водой. Снаружи оставалась только крыша. Гараж рядом ушёл под воду полностью. Мы смотрели на это видео и не могли поверить: всё в этой грязной, заиленной воде. Снова эта боль… Каждый раз… Как же маме было больно. Но она верила. Продолжала верить.
Через две недели вода сошла. На видео с дронов и спутниковых снимках мы увидели, что нет части забора, части крыши гаража, вся плитка во дворе в иле, рядом упал старый тополь — слава Богу, не на дом. К нам во двор приплыла крыша соседа и снесла беседку и дровник. Но дом стоит. Грязный, затопленный, но стоит. Ну ничего, мы же его не бросим, это же наш дом, он ради нас стоит. Мы всё отстроим и вернём. Вот наши только сейчас в контрнаступ пойдут…
Наши пошли. Они настоящие герои, и спасибо каждому из них за то, что очищают нашу землю от этой нечисти. Но дом всё ещё был в оккупации. Мы ждали, искали видео. С каждым разом домов рядом становилось всё меньше — среди руин мы узнавали дома соседей. А потом наш остался один…
«Группировка войск „Днепр“ уничтожила боевиков ВФУ, пытавшихся закрепиться на островах для переправы на левый берег. Разведывательными дронами противник был вскрыт, координаты переданы для нанесения поражения расчётам огнемётных систем „Солнцепёк“».
Вот так сухо 19 октября 2023 года в пропагандистском телеграм-канале «Днепровский рубеж» оккупанты сообщили очередную новость. Сотую или тысячную для них. И прикрепили чёрно-белое видео с камеры ночного видения. На нём снаряд прилетает в мамин дом. Видно, как огонь поднимается намного выше крыши. На видео не видно никого из украинских военных. Надеюсь, что ни один из них не был ранен и не погиб.
Я понимаю, что дома больше нет. Не хочу, но показываю видео маме. А она не плачет. Нет сил. Так умирает надежда. В душе остаётся пустота, которую ничто и никогда не восполнит: ни новая жизнь, ни новый дом. И даже победа Украины здесь не поможет. Просто человек перестаёт быть собой. Теперь это навсегда человек с больной душой. Этого не видно. Она сильная, она улыбается, она бережёт родных. Но её, как дерево, вырвали с корнем, и она должна как-то жить эту жизнь дальше. Нужно мечтать и идти вперёд — с этой рваной душой.
Прошло уже больше двух лет с момента того прилёта. Я иногда всё ещё смотрю спутниковые снимки и видео того места, где был мамин дом… Там просто белое пятно строительного мусора, которое потихоньку зарастает травой. Маме уже не показываю».
В декабре 2024 года в Москве был убит Михаил Шатский — один из разработчиков программного обеспечения для различного летального вооружения ВС РФ, в том числе ТОС-1А «Солнцепёк». А 25 октября 2025 года был ликвидирован Василий Мерзоев, сын генерал-лейтенанта 18-й общевойсковой армии Аркадия Мерзоева, ответственного за применение «Солнцепёков» на Херсонском направлении.
Я не могу доказать, что они причастны именно к уничтожению дома моей мамы. Но когда у тебя вырвали душу, единственное, что не даёт сойти с ума, — это надежда на то, что справедливость существует. Я всегда желаю каждому лишь одного: пусть ему в миллион крат вернётся всё то, что он даёт другим. Те, кто помог мне когда-то, пусть будут в сто тысяч раз счастливее, чем сегодня. Но те, кто так искалечил душу моей матери и оставил её без дома, — им тоже всё вернётся. На том или на этом свете.